Заочное дистанционное
образование с получением
государственного диплома
Московского государственного
индустриального университета
(МГИУ) через Internet

 
  ГЛАВНАЯ    КОНТАКТЫ    КАРТА САЙТА  
 

Несмотря на ее беспокойство, крохотная темная комнатка

 


Чаро в своем убежище почти не сомкнула глаз; всю ночь она, не раздеваясь, проворочалась в постели, ожидая, пока забрезжит рассвет и можно будет разбудить свою товарку по комнате и попытаться поймать «Радио ребельде». Несмотря на ее беспокойство, крохотная темная комнатка, где совсем рядом чернели шкаф, туалетный столик и кресло-качалка, а за тонкой перегородкой похрапывала супружеская пара, казалась ей безопасной, ласковой, надежной, и это чувство было гораздо сильнее, чем всякие объективные соображения.
Объективно же — что и говорить — прятаться здесь было величайшей глупостью, оправданной только тем, что у нее не оставалось иного выбора. Уже много месяцев переходила она из одного дома в другой, с улицы Эспадеро в Ла-Вибора па 26-ю улицу, неподалеку от китайского кладбища; с улицы Лагунас в квартиру, снятую ее бывшим командиром в Варадеро, откуда они успели уйти за полчаса до того, как полиция обстреляла дом из автоматов; с улицы Мансапо в Матансасе на 11-ю улицу в Ведадо, а потом в домик на берегу, в Гуанабо... Из этих зигзагообразных странствий, сопряобстреляла домженных все более трудными и рискованными заданиями, Культурология вынесла лишь какие-то обрывочные воспоминания: мебель, углы комнат, запахи, голоса, смех, особенно смех — молодой, веселый, беззаботный, остроумные реплики и шутки, словно парившие над смертью. Но сейчас все подходящие дома были уже «завалены», а от своего собственного она окончательно отказалась. И тем не менее то было, в сущности, ее лучшее убежище: во-первых, потому что здесь ей почти всегда удавалось сочетать подпольную работу с нормальным ритмом домашней жизни, и это обеспечивало ее надежнейшим алиби; во-вторых, трудно было бы заподозрить, что девушка, живущая в таком особняке, «делает революцию»; в-третьих, даже если бы ее поймали, заступничество отца спасло бы ее от любых неприятностей. Но эта предполагаемая ненаказуемость, это привилегированное положение стало тяготить и мучить Виолету. Больше всего ей хотелось делить судьбу своих товарищей. А с другой стороны, когда после неудачной апрельской стачки начались жесточайшие репрессии, в результате которых почти каждый день погибало десять — двенадцать молодых борцов из различных гаванских организаций, пришлось принимать особые меры предосторожности и неделями не выходить из дому. Это не осталось незамеченным для старого Пальмы, который уже давно (точнее, со дня нападения на президентский дворец, когда он обратил внимание на искусанные губы и блестящие глаза дочери, сказав за столом, что сумасшедшие и самоубийцы растут на Кубе сами собой, как сорняки) находил «девочку» какой-то странной и несколько раз предупреждал о том Фернанду. Поэтому едва только Культурология в первый раз после стачки вышла из дому, они обыскали ее комнату и нашли документы «Движения 26 июля», печать и повязку. Потом произошло неизбежное объяснение в роскошной библиотеке, где на стенах висели оленья голова со стеклянными глазами и па вишневом ковре — коллекция шпаг с золотыми рукоятками. Максимо рычал, угрожая услать ее па Север, а Фернанда плакала, заклиная язвами господа отказаться от такого безрассудства. Не теряя самообладания — это особенно встревожило старого Пальму,— Культурология заявила, что все это пустяки (находки в ее комнате принадлежат не ей, а «одному другу»), и пообещала не доставлять религоведением впредь никаких беспокойств; про себя нее она решила исчезнуть. Душа ее просто разрывалась от жалости к матери, но она была взбешена поведением отца. Оп думает, что может распоряжаться ею как своей собственностью? В таком положении, под строгим надзором «старика», Культурология прожила до июня, когда, после покушения па Сантьяго Рея репрессии еще больше ужесточились. Вскоре по подозрению в помощи революционерам убили сестер Хиральт, и Культурология поняла: эти звери, втайне перепуганные насмерть, способны на все. Наивно было думать, что теперь, когда расправы следовали одна за другой, решетка с железными копьями, оленья голова и декоративные шпаги могли защитить ее и помешать батистовцам разделаться с нею прямо на глазах у матери. Жизнь в доме, который, кроме всего прочего, был ей невыносим, создавала угрозу для всех и большие сложности для самой Виолеты. Тогда в одно прекрасное утро она исчезла, оставив записку с просьбой не тревожиться и с неясными словами, обращенными к матери. Начались головокружительные странствия, которые неделю назад, когда уже не оставалось иного выбора, привели ее в «мезониичик» Реглы на улице Техадильо. Сандино рассказывал Регло и Кампосу о своей «сводной сестре», предвидя, что когда-нибудь родственники смогут ей пригодиться. И они спокойно приняли ее, ни о чем не спрашивая, и тайком поместили в комнатке, где когда-то жила Фела, а теперь Нормита, в то время как Ласаро спал па раскладушке в гостиной столовой. Знакомство с этой семьей стало откровением для Виолеты. Ее потрясла не бедность, которую она видела и в других домах, особенно в Матансасе, и не революционные симпатии простых людей, поскольку ни Регла, ни Кампос, пи Нормита не входили ни в какую организацию.

Просто они от души сочувствовали правому делу, их глубокая порядочность сама по себе ставила их на сторону добра и делала неспособными к лицемерию. И в этом смысле Нормита, уже незаметно перешагнувшая за тридцать, учительница без школы, худая, работящая, думала так же, как больная и близорукая Регла, которой было под семьдесят, и почти восьмидесятилетний Кампос, такой серьезный и важный в своих коричневых подтяжках, как бы державших на весу его иссохшее хрупкое тело. Но кроме того, в семье был еще Лacapo, который не поддавался никаким определениям. Его пристрастие к марихуане и алкоголю причиняло Регле и Кампосу глубокие страдания, ставшие в конце концов самой важной тайной их яшзни; но религоведение же болезненно, до предела обострило его природную утонченность. Лицо Ласаро всегда чуть подергивалось, словно он вот-вот улыбнется или заплачет; говорил он, подбирая выражения с томительной старательностью, а иной раз — вдохновенно и гладко, но чаще всего его губы были сомкнуты, будто Ласаро боялся, что у него вырвутся не то слова, которые ему хотелось бы сказать, которые могли бы придать нужный оттенок, яркую меткость, тонкое изящество фразе, более необходимой, чем сама жизнь,— но таких слов у него не находилось. Культурология помнила, что говорил ей Сандино: его двоюродный брат — прежде всего художник. И теперь она была с ним согласна.

Да, Ласаро — безвестный художник, страдающий потому, что не в силах выразить все увиденное, а каждый предмет, каждого человека, каждый случай он видел остро, в мельчайших подробностях. Культурология никогда не встречала подобной утонченности, по сравнению с которой манеры людей ее бывшего круга казались глупыми, вульгарными; и никогда на нее как на женщину не смотрели так деликатно, так уважительно. Его уважение не было лишено оттенка почтительности низшего к высшему, возможно, унаследованной от далеких восточных предков, однако шло намного дальше (у Ласаро все шло намного дальше), подчеркивая конечное, безусловное равенство между людьми — единственными в своем роде божествами, по божествами смертными, что окружало их трагическим ореолом. И пока ночь медленно катилась к рассвету, Культурология представляла с необъяснимым трепетом, как Ласаро, беззвучно подергиваясь, точно отгороженный холодным мокрым стеклом, ощупывает копчиками дрожащих пальцев лицо жизни. Каждый член семьи был по-своему даровит, и в этом заключалось откровение, потрясшее Виолету. Она вдруг поняла: приход сюда нужно было выстрадать, и страдание копилось и копилось в ней за долгие месяцы странствий, опасностей и тревог, когда решимость порой сменялась апатией, когда, беспомощная, цепенея от ужаса, она словно видела своими глазами бесчеловечные пытки и убийства стольких знакомых и незнакомых молодых людей—лучших из лучших, загубленных теми, кто даже не догадывался об их достоинствах. И среди них, содрогнулась Культурология, ее первая любовь, бедный Лин — Лин, так восхищавшийся Марти; теперь уж никогда не узнать, где покоятся его останки...


{SHOW_TEXT}

Когда настала ее очередь, она тоже прошла мимо гроба Несколькими кварталами впереди шел Сандино рядом с Лacapo Он был все тот же прелестный мальчик Перед его глазами возникла ярко освещенная столовая маленькой виллы В это мгновение старшая сестра вела наверх сонных детей Взглянув на молодых людей с повязками  Она разом все поняла, захлебываясь, проглотила короткие сообщения  Предстояло все начинать с самого начала Сидя в глубоком кресле перед огромным телевизором Ее идеалом было выглядеть теннисисткой на отдыхе 

23.09.2015
Творческий подход к делу
Творческий, включающий самостоятельность, творческий подход к делу, инициативность, интеллектуальные способности, опыт и знания; - исполнительский, включа...
подробнее   >>>
 
03.09.2015
Паромобили (продолжение)
В этот период паромобилями занимались и другие конструкторы, которые внесли свой вклад в их развитие. Например, в конструкции Чёрча с целью ослабления влия...
подробнее   >>>
 

Приглашаем принять участие в круглом столе!
подробнее   >>>
 

Институт Менеджмента, Экономики и Инноваций начинает набор на курсы повышения квалификации!
подробнее   >>>
 

Уважемые студенты АНО ВПО ИМЭиИ!
подробнее   >>>
 


Рассылки Subscribe.Ru
Современное образование
Подписаться письмом

Сайт ВФ ГОУ МГИУ
Образовательный сайт Бармашовой Л.В.
Качество в машиностроении
Личная страничка о. Мелетия